Рэк-дайвинг: музеи на глубине
Есть особый сорт тишины, который знают только те, кто заплывал внутрь затонувшего корабля. Снаружи, над палубой, море всё ещё ведёт себя как море: колышется взвесь, ходят стайки рыб, сверху падает мутноватый зелёный свет. Но стоит поднырнуть под комингс грузового люка и сделать три ластовых движения вглубь — и всё выключается. Свет остаётся позади прямоугольником цвета старого стекла. Звук сжимается до собственного дыхания и щелчков корпуса. И ты оказываешься в помещении, которое построили люди, которое проектировал инженер с логарифмической линейкой, в котором кто-то пил чай, ругался с механиком и слушал радио, — и которое последние восемьдесят лет никто не проветривал.
Рэк-дайвинг (от английского wreck — обломки, затонувшее судно) — это погружения к затонувшим кораблям, самолётам и всему прочему, что человек когда-то построил, а потом утопил: случайно, в бою или намеренно. На поверхности это звучит как экскурсия. На глубине это одна из самых смертоносных дисциплин подводного мира — потому что над головой у тебя не вода, а сталь, и всплыть напрямую нельзя.
Почему рэк — это не пещера, хотя обе среды называют замкнутыми
Мы недавно писали про кейв-дайвинг, и первый вопрос, который задаёт любой человек, услышавший про рэки: «Ну это же то же самое, только вместо камня железо?» Нет. Формально да — обе среды относятся к overhead environment, «среде с потолком», где между дайвером и поверхностью есть физическая преграда. Обе требуют непрерывного ходового конца до открытой воды, обе убивают одинаково быстро при потере ориентации. Но дальше начинаются различия, и они принципиальные.
Пещера стабильна, корабль разрушается. Известняковый сифон, в который вы заплывали в прошлом году, будет выглядеть точно так же и через десять лет, и через тысячу. Затонувшее судно — это стальная конструкция в агрессивной солёной среде, которая непрерывно ржавеет, теряет прочность и в какой-то момент складывается. Палубы проседают, переборки рвутся, надстройки обваливаются. Карта, которую вы нарисовали в прошлом сезоне, может оказаться неверной после первого же сильного шторма. На «Зенобии» у Ларнаки за сорок лет обрушилась часть внутренних конструкций, а на многих судах Трук-Лагуны мачты и надстройки, которые фотографировали в семидесятых, уже лежат на дне отдельно от корпуса.
Ил лежит на полу, ржавчина висит на потолке. В пещере видимость убивает заиливание: неаккуратный удар ластой поднимает донные отложения, и через двадцать секунд вы в молоке. В рэке к этому добавляется явление, которого в пещерах нет вовсе, — перколяция. Выдыхаемые пузыри поднимаются к подволоку, ударяются о ржавый металл, и сверху начинает сыпаться труха: чешуйки окислов, отслоившаяся краска, обрастание. Видимость рушится не снизу, а сверху, и вы никак не можете этого избежать — вы просто дышите. Единственный способ обойти проблему — ребризер замкнутого цикла, который вообще не выпускает пузыри. Именно поэтому серьёзные рэк-команды почти поголовно перешли на CCR.
Пещера — это одна дверь, корабль — сто дверей, из которых девяносто завалены. В сифоне вход обычно один и он очевиден. В корпусе судна десятки люков, иллюминаторов, проломов и коридоров, и в мутной воде они выглядят одинаково. Хуже того: многие корабли лежат на боку или вверх килем. Это значит, что коридоры повёрнуты на девяносто градусов, трапы идут горизонтально, двери открываются в потолок, а ваше чувство «где верх» вступает в прямой конфликт с планировкой. Дезориентация внутри перевёрнутого судна — классическая причина гибели.
Корабль полон вещей, которые вас держат. В пещере опасность — камень и вода. В рэке — рыболовные сети, наброшенные на надстройку, обрывки такелажа, электропроводка, свисающая с подволока гирляндами, обрушенные кабельные трассы. Запутывание в сети на глубине сорок метров при нулевой видимости — сценарий, который убил больше дайверов, чем любой шторм. Отсюда правило: резак или стропорез не один, а два, и оба там, где вы дотянетесь до них левой рукой, не глядя.
Глубина. Большинство пещерных систем горизонтальны: вы можете уйти на километр от входа, оставаясь на двадцати метрах. Корабли тонут там, где их застало, и это чаще всего 30–60 метров, а интересное — глубже. На этих глубинах включается азотный наркоз, воздух становится опасным, время работы измеряется минутами, а обязательная декомпрессия — десятками минут. Пещерный дайвер решает задачу «дальше», рэк-дайвер решает задачу «глубже», а это разная физиология, разные смеси и разное железо.
И, наконец, юридика. Пещера ничья. Затонувший корабль всегда чей-то: страховой компании, государства, наследников судовладельца. А если это военный корабль — то это ещё и могила, охраняемая законом. Ни в одной другой подводной дисциплине вам не нужно думать о международном праве, прежде чем протянуть руку.
Как затонувшее железо стало спортом
До акваланга к затонувшим судам ходили водолазы в медных шлемах, и это была работа, а не удовольствие: подъём груза, резка металла, спасение имущества. Сюжет менялся медленно. В 1900 году греческие ловцы губок случайно наткнулись у острова Антикитера на античное судно и подняли оттуда бронзы, мраморы и знаменитый механизм, который потом полвека не могли объяснить. Это была первая громкая подводная археология — и первая демонстрация того, что море хранит вещи лучше, чем земля.
Настоящая революция случилась в сороковых, когда Жак-Ив Кусто и Эмиль Ганьян довели до ума акваланг. Внезапно человек мог оказаться внутри затонувшего корабля без шланга, без сигнального конца и без разрешения начальства. Кусто и стал главным популяризатором жанра: в 1955 году его команда нашла в Красном море британский транспорт SS Thistlegorm и напечатала о нём материал в National Geographic; в 1969-м «Калипсо» пришла в лагуну Трук и сняла фильм о затонувшем японском флоте, после которого микронезийский архипелаг превратился в место паломничества дайверов со всего света; в 1976-м Кусто спустился к «Британнику» — судну-близнецу «Титаника», лежащему у греческого острова Кея на глубине около 120 метров.
Параллельно на американском Восточном побережье формировалась совсем другая школа — злая, соревновательная, с холодной мутной водой и большими глубинами. Её иконой стала «Андреа Дориа», итальянский лайнер, затонувший в 1956 году после столкновения со шведским «Стокгольмом» у острова Нантакет. Он лёг на правый борт на 73 метрах, палуба — около 50. Питер Гимбел нырнул к нему буквально на следующий день после гибели и снял первые фотографии. Дальше пошли десятилетия, за которые «Дориа» получила прозвище «Эверест рэк-дайвинга»: холод, течение, глубина, ноль видимости и обязательная декомпрессия. За полвека там погибло около восемнадцати дайверов; один только сезон 1998 года унёс троих.
Та же школа дала историю, ставшую бестселлером: в 1991 году команда Джона Чаттертона и Ричи Колера нашла в шестидесяти милях от побережья Нью-Джерси неопознанную немецкую подлодку. Опознавали её шесть лет, ныряя на 70 метров на воздухе и потом на тримиксе; за это время на лодке погибли трое участников поисков. Субмарина оказалась U-869, официально числившейся потопленной у Гибралтара. Роберт Курсон написал об этом книгу «Shadow Divers», и она до сих пор остаётся лучшим текстом о том, зачем взрослые люди этим занимаются.
Трук-Лагуна: флот, который утопили за два дня
Если у рэк-дайвинга есть столица, то это лагуна Трук — сегодня штат Чуук в Федеративных Штатах Микронезии. Кольцо коралловых рифов диаметром около шестидесяти километров с глубокой спокойной водой внутри было главной передовой базой японского Объединённого флота на Тихом океане. 17–18 февраля 1944 года американцы провели операцию Hailstone: авианосная авиация и надводные корабли двое суток утюжили якорную стоянку. На дно легли десятки транспортов, танкеров, эсминец, буксиры и более двух сотен самолётов.
Получилось то, чего никто не планировал: законсервированный музей одного дня. Суда затонули загруженными и ушли на дно почти без разрушений — глубины от десяти до шестидесяти с лишним метров, вода тёплая, течений почти нет. В трюме «Фудзикава-Мару» до сих пор стоят фюзеляжи истребителей A6M Zero без крыльев — их везли в разобранном виде. На «Ямагири-Мару» лежат артиллерийские снаряды линкорного калибра. На «Нипо-Мару» — танк на палубе и капитанский мостик с телеграфом. На «Сан-Франциско-Мару», самом глубоком из популярных (палуба около 50 метров, дно — 63), стоят три лёгких танка, и это, наверное, самая тиражируемая фотография во всём жанре.
Плюс к этому — коралл. Восемьдесят лет в тёплой воде превратили мачты, поручни и орудийные стволы в вертикальные рифы, обросшие мягкими кораллами всех цветов. Получается странное зрелище: военная катастрофа, ставшая садом.
И тут же — главная этическая заноза жанра. В этих корпусах остались люди. По разным оценкам, при Hailstone погибло от нескольких сотен до нескольких тысяч японских моряков, и значительная часть из них так и осталась внутри. Годами дайв-гиды складывали найденные кости в «фотогеничные» кучки для кадра, пока в девяностых это не стало откровенно неприличным. Сегодня в Чууке действует негласный, но жёсткий кодекс: ничего не трогать, ничего не перекладывать, ничего не поднимать. Отдельная проблема — топливо: в танках части судов остаются десятки тысяч тонн нефтепродуктов, корпуса ржавеют, и вопрос крупной утечки в лагуне — вопрос времени.
«Зенобия»: паром, который утонул из-за компьютера
Кипрская «Зенобия» — полная противоположность Труку по происхождению и абсолютный чемпион по доступности. Шведский ро-ро паром вышел в свой первый рейс в 1980 году и до пункта назначения не дошёл: компьютерная система управления балластом начала самопроизвольно закачивать воду в бортовые танки. Крен рос, экипаж боролся, буксиры тащили судно на мелководье, и 7 июня 1980 года «Зенобия» легла на левый борт в паре километров от Ларнаки. Людей не потеряли. На борту остались 104 грузовика со всем грузом — они до сих пор висят на палубе, пристёгнутые цепями, как в момент катастрофы.
Судно длиной 172 метра лежит на глубинах от 16 до 42 метров. Верхний борт — на уровне, доступном обычному сертифицированному дайверу; грузовая палуба, машинное отделение, каюты и ресторан — уже территория проникновения. «Зенобия» десятилетиями входит во все мировые топ-10 рэков и кормит половину дайв-индустрии острова. И она же регулярно напоминает, что доступность и безопасность — разные вещи: за годы на ней погибло около десятка дайверов, и почти все случаи связаны с уходом внутрь без подготовки, без ходовика и без запаса газа.
Рядом, в получасе полёта, лежит другой обязательный пункт программы — SS Thistlegorm в Красном море. Британский транспорт, гружённый снаряжением для армии в Северной Африке, был потоплен немецкими бомбардировщиками He-111 в ночь на 6 октября 1941 года. В трюмах — мотоциклы Norton и BSA, грузовики Bedford, винтовки, ботинки, радиолампы, а на палубе, вылетев из разорванного взрывом трюма, лежат два паровозных тендера и колёсные пары локомотивов LMS. Это самый посещаемый рэк планеты и лучший аргумент в пользу того, что затонувшее судно — не братская могила и не свалка, а срез эпохи с точностью до дня.
«Британник»: сестра «Титаника» на 120 метрах
Третий корабль серии «Олимпик» так и не стал лайнером: началась война, и «Британник» переоборудовали в госпитальное судно. 21 ноября 1916 года он подорвался на мине у греческого острова Кея и затонул за 55 минут — вдвое быстрее «Титаника», хотя после гибели того на нём переделали переборки и добавили шлюпок. Погибло тридцать человек, спаслось больше тысячи.
Корпус лежит на правом борту на глубине около 120 метров — почти целый, самый большой доступный дайверам пассажирский лайнер в мире. Кусто нашёл его в 1975-м и погружался в 1976 году; в 1995-м туда пришёл Роберт Баллард с аппаратами; в конце девяностых начались первые тримиксные погружения. Долгие годы допуск был штучным: греческие власти выдавали разрешения по одному, и очередь измерялась годами. С конца 2010-х ситуация смягчилась, и «Британник» стал доступен для организованных технических экспедиций — но 120 метров есть 120 метров: донное время меряется двадцатью минутами, декомпрессия — часами, а цена ошибки не обсуждается.
Три уровня: снаружи, в свету и по-настоящему внутрь
Индустрия честно делит рэк-дайвинг на три ступени, и разница между ними — это не «сложнее/проще», а разные виды спорта.
Первый уровень — non-penetration, снаружи. Вы плаваете вдоль корпуса, заглядываете в проёмы, но не заходите. Формально это обычное погружение в открытой воде: над головой вода, всплытие возможно в любой момент. Именно так осматривают большинство рэков в Египте, на Мальте, на Бали. Именно это входит в курс PADI Wreck Diver вместе с самыми базовыми навыками — картирование, работа с катушкой снаружи, поиск точки входа.
Второй уровень — световая зона. Вы заходите внутрь, но не дальше того места, откуда видно естественный свет выхода, и не дальше линейного лимита (обычно называют цифры порядка 30 метров суммарного пути от поверхности или прямого расстояния до выхода). Ходовик обязателен всё равно: свет — вещь, которая исчезает вместе с видимостью. Именно здесь ломается больше всего людей, потому что дистанция кажется смешной, а условия — курортными.
Третий уровень — полное проникновение. Тьма, отсутствие прямого пути к выходу, машинные отделения, коридоры, трюмы. Это уже технический дайвинг со всеми атрибутами: спаренные баллоны или сайдмаунт, декомпрессионные смеси, ребризер, минимум три автономных источника света, две катушки, маркеры направления, дублированные регуляторы, полное планирование газа. Курс называется по-разному — TDI Advanced Wreck, IANTD Technical Wreck, GUE Wreck, — но требования везде схожие: возраст, солидный набор предшествующих сертификаций, опыт декомпрессионных погружений и, что важнее любой бумажки, налёт часов.
Техника: верёвка, треть и газ, которым можно дышать
Ходовой конец. Главное правило замкнутых сред формулируется одинаково для пещер и рэков: непрерывная направляющая от вас до открытой воды. Никаких «я запомнил дорогу». Катушка крепится снаружи, в точке, откуда виден свет, дальше линия разматывается по маршруту с промежуточными закреплениями, чтобы её не срезало о ржавый край и не унесло течением. На развилках ставятся маркеры-стрелки, показывающие направление к выходу, и персональные метки-«печеньки», по которым в команде понимают, чья это линия. Звучит бюрократично ровно до того момента, когда вокруг вас перестаёт быть видно собственную руку — и единственная связь с жизнью это тонкий шнур в кулаке.
Правило третей. Треть запаса газа — на путь внутрь, треть — на возвращение, треть — неприкосновенный резерв на случай, если что-то пойдёт не так у вас или у напарника. В открытой воде можно спорить о консервативности такого подхода. Внутри корпуса спорить не с кем: всплыть напрямую нельзя, а значит, каждый вдох должен быть посчитан заранее.
Смеси. На сорока метрах воздух начинает врать: азотный наркоз крадёт способность оценивать ситуацию ровно тогда, когда она нужна больше всего, а кислород под давлением из союзника превращается в токсин. Отсюда тримикс — смесь кислорода, азота и гелия, где гелий вытесняет и то, и другое. Гелий даёт ясную голову и безопасный парциальный кислород, но взамен забирает тепло и удлиняет декомпрессию: подъём с шестидесяти метров может потребовать часа-полутора висения на остановках с переключением на богатые кислородом смеси. Всё это время вы находитесь под водой, замерзаете и никуда не можете уйти.
Ребризер. Аппарат замкнутого цикла решает сразу три проблемы рэка: не сыплет ржавчину с потолка пузырями, радикально экономит газ (что критично на глубине) и отдаёт тёплый влажный воздух. Взамен требует дисциплины, которая на порядок выше обычной: датчики кислорода, известковый поглотитель, контроль парциального давления, обязательный запас на аварийный выход на открытом цикле. Ребризер не прощает торопливой предполётной проверки — и это единственная причина, по которой опытные люди на нём гибнут.
Плавание. Отдельный навык, о котором не думают новички: внутри корпуса нельзя грести как обычно. Классический флаттер поднимает ил ластами. Вместо него — лягушачий гребок, разворот на месте «вертолётом», задний ход ластами, идеальная нейтральная плавучесть и горизонтальный трим. Хороший рэк-дайвер проходит коридор так, что за ним не остаётся мути, — и это, а не количество сертификатов, отличает профессионала.
Что именно убивает
Разборы несчастных случаев в замкнутых средах читаются одинаково уже полвека, и это тоскливое однообразие само по себе информативно.
Потеря видимости. Сценарий номер один. Заплыли на двадцать метров в трюм, подняли ил или обрушили ржавчину с подволока, видимость упала до нуля. Без ходовика человек начинает искать выход наощупь, тратит газ втрое быстрее обычного из-за паники и не находит ничего. С ходовиком — разворачивается, берёт линию в руку и выходит. Разница между этими двумя абзацами стоит триста рублей за катушку и один учебный день.
Запутывание. Сети, лески, тросы, кабели, обрывки собственного ходовика. Правильный ответ — остановиться, не дёргаться, дать напарнику подойти и резать. Неправильный — рвануть. Рывок затягивает узел и уводит вас от места, где напарник вас видел в последний раз.
Обрушение. Специфически рэковая беда. Восемьдесят лет коррозии превращают переборку в фольгу, и неаккуратное касание или даже волна от проплывающего дайвера роняет конструкцию. Известны случаи, когда за спиной группы складывался коридор, через который она вошла.
Газ. Кончился раньше, чем планировали; взяли не ту смесь на глубину; переключились не на тот баллон на декомпрессионной остановке. Кислородная токсичность под водой означает судорогу и потерю загубника, и это фатально почти всегда.
Наркоз и глубинная самоуверенность. На пятидесяти метрах на воздухе человек искренне уверен, что у него всё под контролем, и именно поэтому решает «заглянуть ещё на минутку». Это не метафора, а фармакология: азот под давлением работает примерно как алкоголь, и первым он отключает критику.
Насколько это опасно в цифрах? Аккуратный ответ: точной статистики по одному только рэк-дайвингу почти нет, потому что дисциплину редко выделяют отдельно. Но в ежегодных разборах Divers Alert Network погружения в замкнутых средах — пещеры и затонувшие суда — стабильно дают долю смертельных случаев, несопоставимую с их долей в общем числе погружений: таких погружений в мире доли процента, а в статистике гибели они занимают заметный кусок. Практически во всех случаях в отчётах фигурируют одни и те же слова: отсутствие направляющей, отсутствие подготовки по замкнутой среде, превышение лимитов газа. Люди, прошедшие соответствующее обучение и выполняющие протокол, гибнут в этой дисциплине редко.
Кладбище, музей или склад: этика и закон
Здесь рэк-дайвинг перестаёт быть спортом и становится вопросом приличий. Большая часть интересных объектов — это места гибели людей, и очень часто военных. В сообществе давно действует правило, которое формулируется грубо и точно: take nothing but pictures. Не поднимать, не отвинчивать, не «спасать для истории». Иллюминатор, снятый с корпуса, — это не сувенир, а вырванная страница.
Право постепенно догоняет этику. В Великобритании действует Protection of Military Remains Act 1986 года: объявленные охраняемыми места гибели военных судов запрещено тревожить, к некоторым нельзя даже приближаться. В США аналогичную роль играет Sunken Military Craft Act 2004 года, распространяющийся на американские военные корабли и самолёты где угодно в мире. Конвенция ЮНЕСКО об охране подводного культурного наследия 2001 года вводит стомилетний порог: всё, что пролежало под водой век и больше, считается наследием, и приоритет — сохранение на месте, а не подъём. Конвенцию ратифицировали далеко не все крупные морские державы, и Россия в их число не входит; у нас объекты попадают под общее законодательство об объектах культурного наследия, а незаконный подъём и повреждение — под соответствующие статьи о сохранности памятников.
Проблема в том, что закон работает там, где есть кому следить. Самый громкий скандал последнего десятилетия — Яванское море, где в 2016–2017 годах выяснилось, что несколько британских, голландских и американских кораблей, потопленных в 1942 году вместе с сотнями членов экипажей, попросту исчезли с дна. Их разобрали на металлолом промышленным способом: с барж, кранами и взрывчаткой. От HMS Exeter, HNLMS De Ruyter и HNLMS Java остались отпечатки в грунте. Охотников за металлом интересует не история, а так называемая low-background steel — сталь, выплавленная до ядерных испытаний и потому не имеющая радиоактивного фона, — и цветной металл винтов и конденсаторов.
Есть и обратная сторона медали: часть объектов топят намеренно, чтобы получить и риф, и дайв-сайт. Американский USNS Vandenberg, положенный на дно у Ки-Уэста в 2009 году, или мальтийские P29 и Rozi — это заранее очищенные от опасных материалов корпуса с прорезанными путями эвакуации. Ныряя на них, вы не тревожите ничей покой и не рискуете упереться в тупик. Для обучения — идеальный вариант.
Чёрное море и Балтика: почему у нас лучше, чем кажется
Российскому рэк-дайверу не обязательно лететь в Микронезию. У нас две акватории, каждая из которых по-своему уникальна.
Чёрное море устроено так, что глубже примерно двухсот метров в нём нет кислорода — сплошной сероводородный слой. Для жизни это плохо, для затонувших кораблей — идеально: там не живут ни древоточцы, ни бактерии, разрушающие органику. Именно поэтому черноморские глубины дали науке едва ли не лучшие в мире сохранившиеся античные и средневековые суда — с мачтами, рулевыми вёслами и такелажем, простоявшими под водой больше тысячи лет. Правда, это глубины для аппаратов, а не для дайверов. Спортивная часть — мельче: у Тарханкута и Севастополя лежат затонувшие транспорты и катера, у Новороссийска и в Крыму — суда времён обеих мировых войн. Отдельная строка — «Адмирал Нахимов», погибший в 1986 году у Цемесской бухты: погружения там запрещены, зона объявлена местом захоронения, и это правильная история, которую в дайверском сообществе не обсуждают, а просто соблюдают.
Балтика — это холодильник. Солёность настолько низкая, что в ней не выживает корабельный червь Teredo navalis, главный истребитель деревянных корпусов во всех тёплых морях. Плюс низкая температура и темнота. В результате в Финском и Выборгском заливах на дне стоят парусники XVIII–XIX веков в состоянии, которое в Средиземном море невозможно представить: с мачтами, надстройками и грузом. Шведская «Ваза», поднятая целиком в 1961 году после 333 лет под водой, — самый известный пример того, на что способна балтийская вода. Минусы очевидны: температура около нуля круглый год, видимость часто метр-два, сухой костюм и соответствующая подготовка обязательны. Балтийский рэк-дайвинг — это дисциплина для терпеливых.
Есть и третий вариант — Ладога и Онега. Пресная холодная вода отлично консервирует железо, а на дне Ладожского озера лежат баржи и суда Дороги жизни. Это погружения с сильной эмоциональной нагрузкой и такими же строгими правилами: смотреть, снимать, ничего не поднимать.
Как в это войти без глупостей
Дорога длиннее, чем хочется, и это хорошая новость.
База. Open Water, потом Advanced. Без спокойной нейтральной плавучести, без умения зависать в горизонте и разворачиваться на месте внутрь корпуса заходить нечего: вы поднимете ил уже на первом метре.
Специальность. PADI Wreck Diver или эквивалент от SSI, NAUI, CMAS. Обычно четыре погружения: осмотр снаружи, картирование, работа с катушкой, ограниченное проникновение в световую зону. Это не про то, чтобы разрешить вам лезть внутрь, а про то, чтобы объяснить, почему туда нельзя без ещё двух ступеней подготовки.
Глубина. Deep Diver, затем технические курсы: Advanced Nitrox, Decompression Procedures, дальше тримикс. Большинство серьёзных рэков лежат за пределами рекреационных сорока метров, и без деко-подготовки они для вас просто не существуют.
Полное проникновение. TDI Advanced Wreck, IANTD Technical Wreck, GUE Wreck. Спаренные баллоны или сайдмаунт, три фонаря, две катушки, стропорезы, маркеры, отработанные до автоматизма аварийные процедуры: выход по линии вслепую, поиск потерянной линии, передача газа напарнику, выход вдвоём на одном источнике.
Сухой костюм. Отдельный курс и отдельный навык. В Балтике и на Ладоге — обязательно, но и на сорока метрах в Средиземном море после часа декомпрессии мокрый костюм превращает погружение в испытание на выносливость.
И главное, чему не учат на курсах: развороту. Умение прекратить погружение, когда что-то не сходится — газ, видимость, самочувствие напарника, странное поведение конструкции, — самый ценный навык дисциплины. Рэк никуда не денется. Он ждал вас восемьдесят лет и подождёт ещё сезон.
Где на это смотреть и учиться
Для первого раза, без проникновения. Египет — Абу-Нухас с четырьмя судами на одном рифе (Giannis D, Carnatic, Chrisoula K, Kimon M), Тистлегорм при спокойной воде, Эльфинстоун и окрестности Хургады. Мальта — Um El Faroud, Rozi, P29, всё в лёгком доступе с берега или короткой лодки, вода прозрачная, инфраструктура идеальная для обучения. Бали — USAT Liberty у деревни Тулямбен: судно лежит в тридцати метрах от пляжа на глубинах от 5 до 30 метров, заходишь пешком.
Классика жанра. Кипр, «Зенобия» — обязательный пункт, причём как в варианте «снаружи», так и в варианте техпогружения внутрь с гидом. Вануату, SS President Coolidge — огромный лайнер-транспорт, доступный с берега. Судан, Umbria — итальянский транспорт, затопленный собственной командой в 1940 году, с полными трюмами авиабомб и цемента.
Высшая лига. Трук-Лагуна с сафари-ботом и ребризером; атолл Бикини, где на дне лежит авианосец USS Saratoga — единственный в мире авианосец, доступный дайверам, и линкор «Нагато»; Скапа-Флоу на Оркнейских островах, где в 1919 году немцы затопили собственный интернированный флот, и где до сих пор лежат линкоры на 45 метрах в холодной шотландской воде; «Британник» у Кеи для тех, кто дошёл до 120 метров.
Россия. Крым и Севастополь — самый простой вход в тему с русскоязычными инструкторами и понятной логистикой. Финский залив и Выборгский залив — для тех, кто готов к сухарю, нулевой видимости и настоящему северному рэк-дайвингу. Ладога — отдельная история, требующая и подготовки, и уважения. Приморье и Японское море — недооценённый регион с затонувшими судами и приличной летней видимостью.
Что почитать и посмотреть перед стартом. Роберт Курсон, «Shadow Divers» — про U-869 и про то, во что превращается человек, поймавший эту манию. «Последнее погружение» Берни Чоудери — разбор несчастных случаев, читается тяжело и полезно. Фильм Кусто о лагуне Трук — как исторический документ. И любой отчёт DAN за последние годы: скучный, канцелярский текст, который отрезвляет лучше любой мотивационной лекции.
Затонувший корабль — единственный музей, который никто не проектировал. Экспозицию расставила катастрофа, свет выключили навсегда, а билет стоит ровно столько, сколько стоит ваша дисциплина. Заходите аккуратно. И выходите по верёвке.
